//
you're reading...
The Museum Tour

© Yelena Yasen. The Museum Tour. Chapter Four. A Kitty with the Little Red Baw. 1985

Памяти родителей

© Елена Ясногородская.  Музейная экскурсия. Глава четвертая
В главе использованы стихи Евгения Клячкина, Александра Пушкина и Булата Окуджавы

Кошечка с красным бантиком

 

Анна стояла на пустой темной улице в ожидании автобуса. В голове продолжал звучать поющий катин голос, счастливый катин смех. «Да, Катя счастлива, и она права. Какая разница, есть ли у Юры чувство юмора?  Главное, он любит дом, и любит работать. У Валерия было чувство юмора. И «Мужчину и женщину» он оценил. И что? И тетя Леля права. Жду принца. А скоро тридцать. И буду век куковать одна. Валерий, Викентий, Виктор. Никто из трех на принца не тянет. Виктор – особенно. Принц должен дарить драгоценности, целовать руки, при встрече вставать на одно колено. Скоро год, как мы встречаемся. И что у нас? Какая перспектива у нас с ним?»

х х х

Они столкнулись несколько раз в библиотеке. Он сразу ей понравился, но по неискоренимой с юности, больной привычке она старалась не проявить по отношению к нему особого «неприличного» внимания. Он сам начал здороваться, и как-то раз подсел к ним с Надей в столовой. Тогда она узнала, что он работал старшим сотрудником в отделе реставрации, а параллельно читал курс реставрации в университете.

А потом понеслись друг за другом их случайные и неслучайные встречи, ни к чему не обязывающие разговоры с непременным подтекстом, пока, в один прекрасный день, он вдруг не объявил во всеуслышание в саркофаге, полном народу: «Вы знаете, Аня, все говорят, что у нас с вами роман». Объявил так куражливо, так не всерьез, почти издевательски, будто они оба были персонажами банальной устаревшей мелодрамы. Кому и что пытался он доказывать? Свою непобедимость? Свой иронический взгляд на жизнь, не допускавший искренних чувств? А между тем, уже позади была их белая ночь, еще одна белая ночь в ее непутевой жизни. Вилась белая лента вокруг Летного сада, словно круги прибавлялись на стволе дерева. Тяжелел ствол. Старело дерево. Зеленели и вновь желтели листья. Годы шли. Счастье манило и ускользало дразнящим миражом.

И благодаря той ночи, благодаря ее черемуховым островам, матовому золоту шпилей и куполов, парящих над подвешенными в нереальном пространстве пустого города, пропитанными сиреневым ароматом площадями Анна подыграла ему, как могла, чувствуя себя неуютно и ненадежно в роли первой героини-любовницы – «Да? Я не знала. Ну что ж. Очень рада» – и даже почувствовала гордость, что не ударила в грязь лицом, справилась с неожиданно свалившейся на нее обязывающей сольной партией.

А ведь она действительно не знала, не верила, опять не знала, опять не верила, боялась верить. Повторялось предначертанное. Или ею же самой начертанное? Или кем-то наговоренное? Или заговоренное? Заговоренное кем? Ею, или кем-то до нее, но ей? Или она держала ответ за кого-то? Или, может быть, на этот раз она должна была, наконец, освободиться от всех роковых наговоров и приговоров как раз с ним, с Виктором? Как она старалась не обнаружить перед ним своего мучительного душевного разлада. И ведь получалось же, Господи!  С ним получалось, что она, можно сказать, легкомысленная в общении, очаровательная – услышала же она от него эти слова – кошечка, к которой хочется подойти и завязать красный бантик.

И это была великая, ВЕЛИКАЯ,  ее победа. С ним она была совсем другой, чем с Валерием. С Валерием она навсегда осталось ученицей-восьмиклассницей, той пятнадцатилетней девочкой, которая встретившись с ним однажды глазами, задохнулась и оробела на все будущие с ним встречи, и оправиться от сознания его превосходства так и не смогла. И если она и пыталась не показывать Валерию своего смущения, то это была отчаянная – не на жизнь а на смерть – борьба. Но с Виктором – получалось. С Виктором это было почти легко. Они были почти равноправны, потому – почти, что кошечке, даже если у нее есть красный бантик, полагаются коготки. А коготков-то не было. А воспитать коготки невозможно. И прогулка по пустому ночному городу в ту очередную в ее, так называемой любовной жизни, белую ночь ничего не изменила. Да и что она могла изменить, если, как всегда, никакого разговора не состоялось, а были одни комедийные рулады, ни к чему не обязывающий, никуда не зовущий диалог. Как только хватило его легковесного на те длинные ночные часы, разреженные мифическим светом неземного петербургского пространства? Хорошо запомнилась песенка, которую Виктор любил напевать Анне, напевал и в тот день, провожая ее домой.

х х х

Милая, ну что ты нос повесила,
Всегда с тобой нам весело,
И никогда всерьез,
Славная, ведь ты же знаешь главное,
Твоя походка плавная,
И мой высокий рост.

Толстая, иди скорее нежная,
Тебя сейчас небрежно я
И пылко обниму.
Иди дурашка глупая,
Мы оба тупы, ты и я,
Мы оба тупы, ты и я,
К чему нам философия?

х х х

– Анечка, жаль с тобой расставаться, – Виктор помолчал и вдруг с нарочитой беззаботностью  добавил, – предлагаю пойти гулять на всю ночь.
Не зная как реагировать на неожиданное предложение, Анна в течение нескольких секунд испытующе смотрела в его улыбающиеся глаза.
– Ты серьезно?
– Абсолютно.
– Завтра я должна уйти в восемь – у меня в девять первый обзор.
– Понятно.Ты, прежде всего, озабочена личным комфортом. А, между тем, преданный тебе спутник обречен на одинокие часы в пустом доме и на мучительные догадки о…
– Ясно, твои, наконец, уехали. Надолго?
– На три недели. У нас вечность впереди.
– Мне нравится твоя формулировка – у нас.
– Мне тоже. Надеюсь, теперь ты осчастливишь меня своим согласием.
– У меня на три недели никто не уезжал.
– Забудем об уехавших, – легко бросил Виктор. – Неужели ты не хочешь отдать священный долг волшебным пространствам Северной Пальмиры?
– Оказывается, – удивилась Анна, – ты лирический поэт. Я всегда считала твоим жанром сатиру.
Укоризненное выражение в глазах Виктора казалось почти искренним.
– В душе – я поэт. Ты ко мне несправедлива.
– Возможно, но, – она шутливо потеребила рукав его куртки, – у нас вечность впереди.
– Ты забываешь о вдохновении. Как легко оно улетает прочь на крыльях каприза.
– Гм, – Анна не удержалась от улыбки. – Знаешь, – она в задумчивости покачала головой, и вдруг сказала весело, – пожалуй ты прав. С вдохновением не следует фамилиарничать, тем более, что я сто лет не гуляла по городу в белую ночь.
– Я правильно понял? – воскликнул Виктор изумленно. – Ты согласна?
– Согласна.

х х х

Когда они подошли к Аничковому мосту, уже начиналась заря. Воздух был прозрачен и неподвижен, и пустой город с белыми колоннами своих дворцов, неподвижной Фонтанкой и безлюдной Невской перспективой, уводящей глаз к золотому шпилю вдали, казался нереальным потусторонним видением.  Анна погладила рукой гранитный постамент под одной из клодтовских групп.
– Я когда в добром расположении, очень сочувствую экскурсантам. Иногда так хочется погладить какую-нибудь статую.
– Ты бываешь в недобром расположении? – Виктор обнял Анну за плечи.
– С тобой – никогда. Твое присутствие действует на меня как бальзам.
– О присутствующих не говорим, – Анна почувствовала выше локтя легкое сжатие его пальцев. – Расскажи, в чем секрет твоего всегда ровного душевного состояния.
– Я тебе говорила.
– Я забыл.
– В упражнениях.
– Ах да, – Виктор помолчал.  – Анечка, научи своим упражнениям меня. Я хочу всегда быть таким же выдержанным, как ты.
– Это невозможно. В тебе слишком много скепсиса.
– Разве это плохо? Все великие люди – скептики.
– Например?
– Сюрреалисты. Пикассо. Бродский.
– Маньеристы, экспрессионисты, и целый Рим эпохи упадка.
– Вот, вот, ты сама знаешь.
Бросив на него критический взгляд, Анна несколько секунд молча смотрела в сторону.
– Ты был, – спросила она, наконец, – на последнем занятии в лектории?
– Нет, занимался со студентами. Было интересно?
– Был фильм об американском примитивисте Гарри Либермане.
– Первый раз слышу. И что – хорош?
– Да! Американский Руссо, впервые взявшийся за кисть в восемьдесят лет…
– Ого!
– …а в прошлом году ему исполнилось сто. Он пишет и преподает в художественной школе два раза в неделю по два часа.
– Бодрый старичок.
– У него дрожащий стариковский голос. Когда он эти голосом сказал, что старости нет, а есть зрелость, а зрелость – это благословление, потому что только в зрелости начинаешь понимать, что творчество – это часть творения, я чуть не расплакалась.
– Смотри-ка, новый Соломон. Чем он осчастливил человечество?
– Библейскими сюжетами. Ты бы видел, как выглядят его Авраам и Иаков. Как русские евреи в черте оседлости в начале века.
– Ты видела евреев в черте оседлости в начале века?
– И ты видел. У Шагалла. Каплана.
– Ах да, – Виктор в смущении взъерошил волосы.
– Он помнил их с детства, а в восемьдесят лет вышел на пенсию, и начал писать их маслом. Представляешь, сохранить детские впечатления до восмидесяти лет, – Анна шутливо похлопала его по груди. – Ты наверняка все забыл.
– Вовсе нет, – возразил Виктор не сразу. – У меня отличная память.
– Память здесь ни причем. В тебе слишком много скепсиса.
– Аня, ты не понимаешь. Скепсис – это основа здорового бытия.
– Неужели?
– Да! Лучше не верить, чем разуверяться.
Повернувшись к нему всем корпусом, Анна спросила взволнованным шепотом:
– Откуда ты знаешь эти слова?
– Не помню. Я столько читал в юности. А в чем дело?
– У меня с этой цитатой связано грустное воспоминание.
В первый раз за долгий вечер на лице Виктора появилось заинтригованное выражение.
– Расскажи, – сказал он быстро. – Приоткрой, наконец, тайну своего образа.
– Нет. Не хочу, чтобы ты надо мной смеялся.
– Как можно над тобой смеяться, если ты состоишь из одних достоинств.
Взглянув на него иронически, Анна шутливо приказала:
– Перечисли.
– Пожалуйста. Женственность. Тонкость, Ум. Гм…
– Все?
Они одновременно рассмеялись.
– Нет, конечно, – он задумался на несколько секунд. – Твое главное достоинство я поместил в конец списка.
– Это какое же?
– Здравый смысл. Ты никогда не потребуешь, чтобы мы поженились.
Анна снова резко отвернулась в сторону.
– Анечка, – Виктор легко дотронулся до ее руки. – Ты рассердилась?
– Почему ты так уверен, – на этот раз ей не удалось скрыть в голосе печаль, – что в один прекрасный день я не настрочу на тебя кляузу и не потребую оформить наши отношения официально?
– Ты этого никогда не сделаешь. Скорее земля разверзнется под ногами.
– Ты прав, – грустно сказала Анна после недолгой паузы, и ускорив шаги, направилась к набережной ограде.
На какой-то момент их разделила завораживающая белая тишина.
«Неужели это я? –Анна грустно смотрела на холодную Фонтанку, неподвижно стоящую между высоких каменных берегов. – Неужели этот сумасшедший разговор происходит между этим чужим женатым мужчиной и мной?! Для чего это – мне? Викентию я  не простила. Не смогла простить. А сама? Что я делаю? Я не хочу этого. Я хочу совсем не этого. Я хочу Валерия».
– Анечка, – раздался за спиной Анны вкрадчивый голос Виктора. – Посмотри, какое дивное небо. Это же чудо. Стоит ли…
– Ты опять прав, – некоторое время Анна продолжала смотреть на неподвижую темную воду, и, наконец, сказала, постаравшись вновь придать своему голосу ту традиционно-шутливую интонацию, которая, по негласному взаимному уговору, установилась между ними с первого дня знакомства.
– Не стоит, но… ты мне все-таки объясни. Для чего тебе мое общество. У тебя прекрасная жена. Очаровательная дочь. Для чего тебе я?
– Ну вот. Опять ты за свое! Сколько раз я тебе говорил. Жена, дочь – это как пальцы собственной руки. Разве можно любить собственную руку? Ведь глупо? Скажи.
– Не знаю. Наверное.
– Ну вот. Ты все понимаешь. Больше, чем все… – Виктор обнял ее за плечи и прикоснулся губами к ее шее.
«Господи, сколько раз я себе говорила, что не позволю… Бессмыссленно… Зачем…»
Больше слов не осталось. Покорно и не слишком медленно они начали уплывать одно за другим в неизвестном направлении, таять, как прозрачное облако, а главное, их неотвратимая и необратимая логика вдруг удивительным образом перестала действовать. Их логика вдруг растеряла всю свою повелевающую силу, развеялась, как по магическому мановению, обратившись в нечто лишнее, раздражающее, ненужное, наконец, ханжеское. «Пусть это будет еще только один, последний раз». Сейчас для Анны оставался только один путь и только в одно царство – всевластное царство прикосновений.

х х х

Они сидели в небольшом скверике возле Инженерного замка.
– Хочешь поехать ко мне?
– Нет, я хочу поспать пару часов.
– Поспишь у меня.
– Нет. Мне нужно домой.
– Но почему? – спросил Виктор и с неожиданной силой развернул Анну за плечи лицом к себе.  Она встретилась с незнакомым, почти отчаянным выражением узковатых коричневых глаз, преобразившим его худое лицо и сделавшим его почти красивым.
– Так надо.
– Так надо кому? Ты же хочешь поехать. Не пытайся меня обманывать.
– Я не пытаюсь. Но я не поеду.
– Аня, я не понимаю, – сказал Виктор глухим голосом, откинувшись на спинку скамейки и глядя в сторону. – Зачем ты себя мучаешь?
«Действительно, зачем я себя мучаю?»
– Я очень тронута твоей обо мне заботой, Витя, но я к тебе не поеду. Если хочешь, мы можем сейчас расстаться, ты успокоишься…
– Ты знаешь, – резко перебил он, – я иногда перед тобой просто теряюсь. – Каменая ты, что ли? Как ты можешь сейчас сохранять этот невозмутимый тон?
– Ты передо мной теряешься? Это я постоянно чувствую себя рядом с тобой растерянной.
Они в недоумении уставились друг на друга, и вдруг одновременно расхохотались.
– Бог с тобою, золотая рыбка, – он погладил ее по золотистым вьющимся волосам. – Поспать пару часов тебе не мешает.
– Я ужасно выгляжу?
– Разве ты можешь ужасно выглядеть? Ты выглядишь немного усталой. Это тебе даже идет.
– Я так привыкла к твоим комплиментам, Витя. Я не представляю, как буду обходиться без них.
– Почему ты должна обходиться без них? Я, кажется, не предполагаю увольняться из музея.
– Эта роскошь не может продолжаться вечно. В один прекрасный день я тебе надоем, и наш сказочный роман закончится. Навсегда.
– Ты хорошо обо мне думаешь, если называешь этот день прекрасным.
– Конечно. Я перестану морочить тебе голову.
– Твой оптимизм неоснователен, – он снова провел рукой по ее волосам. – Ну что ж, идем тебя провожать. Нет, подожди, сейчас…

х х х

«Когда-то так могло быть с Валерием. Как я боялась даже представить, что он ко мне прикоснется. Какая жестокая ирония. Может  быть тогда – поведи я себя по-другому, вся моя жизнь… Но по-другому я себя не повела. Почему? А потом была другая белая ночь, и невыносимая боль, и еще один женатый, полуженатый, междуженатый мужчина, незнакомый Валерий. Валерий… Викентий… Виктор… Такие разные, а я все та же, не верящая в свое счастье. Не от мира сего. Вечная школьница. Эх Аня, завтра… сегодня он опять будет насмешливым, закрытым, чужим…
– О чем ты думаешь?
Анна с удивлением обнаружила, что они снова переходили Аничков мост.
– Я думаю, что меня сегодня испугаются на работе.
– Неправда.
Анна не ответила.
– Открой хотя бы один из твоих секретов.
– Не могу. Не выбрать.
– Я тебе помогу. Скажи, почему ты теперь так упорно отказываешься поехать ко мне? Если я тебе непритен…
– Если бы ты был мне неприятен, я бы не разгуливала с тобой по ночам, а сладко спала в своей кровати.
– Тогда почему…
– Витя, – сказала Анна тихо, – ты выходишь из своей роли. Драматический жанр тебе не идет.
– Когда роль перестает соответствовать обстоятельствам…
– Перестань. Мы в самом начале договорились, что посягательство на чужую семью – не моя стихия.
– Вот именно, в самом начале. Неужели с тех пор твое отношение ко мне нисколько не изменилось?
– Изменилось. Я утвердилась в том, в чем сомневалась в начале.
– Если я правильно понял, – сказал Виктор, помедлив, – это звучит угрожающе.
– Знаешь что, – Анна постаралась вложит в свою улыбку максимум очарования, – давай я расскажу тебе удивительную историю.
– Удивительную, – он бросил на нее недовольный взгляд, – расскажи.
– Это случилось давно, вскоре после революции. В одном доме собралась молодежная компания, в которой был один очень красивый парень и очень некрасивая девушка. И кто-то придумал шутку. Их заперли вдвоем в комнате на целую ночь. И что ты думаешь из этого получилось?
– Он на ней женился, – сказал Виктор, как о чем-то разумевшимся само собой.
– Да. И говорят, они были счастливой парой.
– Я понимаю, какой реакции ты от меня ждешь.
– Я от тебя ничего не жду. Но эта история не выходит у меня из головы со вчерашнего дня. Надя рассказала.
– Анечка, а что с Надей? – к Виктору вернулся его обычный беззаботный тон. – Она красивая девушка, но у меня впечатление, что в ней скрыт какой-то душевный изъян.
– Изъян? Нет. Она сейчас одна. Естественно, она переживает. Но у нее все образуется. Она выйдет замуж и будет в кружевной шали, за самоваром, принимать гостей, окруженная мужем и дюжиной детей.
– Почему за самоваром?
– Так я ее вижу. В пригородной усадьбе, на веранде старинного дома, разливающей гостям чай из самовара.
– А ты что будешь делать в это время?
– Продолжать водить свои обзоры. Ты же сказал, что замуж меня не возьмешь.
– Аня, ну чем тебе плохо? Ты – свободная женщина, не связанная низменной суетой кухни, пеленок, семейных скандалов. Ты занимаешься любимым делом. И у тебя есть я. О таком счастье можно только мечтать.
– У вас в доме бывают скандалы? – ехидно спросила Анна, взглянув на Виктора искоса.
– У нас… бывают… ссоры.
– Когда Женя встречает тебя в дверях в час ночи, и строго интересуется, на какой лекции ты так поздно задержался.
–  До крайностей у нас не доходит.
– Другими словами, она обо мне не подозревает.
– Нет, – сказал Виктор, не глядя на Анну.
– Ну и хорошо. Раз так, я хочу доверить тебе еще одну тайну. Но обещай, что будешь хранить ее, как хранишь тайну моего имени.
– Что за вопрос! Твое имя для меня – святыня.
– Святыня, так святыня. Мы готовим восстание.
– Восстание? Ты? О чем ты говоришь?
– Не я, а мы. У нас – группа заговорщиков. Северный союз.
Виктор в тревоге долго смотрел на Анну.
– У Северного союза дело кончилось плохо. Там кое-кого повесили. Я надеюсь, ты шутишь?
– Я серьезно. Мы хотим подготовить заявление о том, что творится у нас в отделе.
– Зачем?
– Так продолжать невозможно.Я разваливаюсь на куски.
– По твоему виду этого не скажешь. Аня, что ты выдумала?
– Моему виду грозят необратимые изменения, если… Это невыносимо – два обзора каждый день, в толпе, клекоте и пыли. Никаких душевных резервов не хватает, – она помолчала. – К концу года я должна сдать новую тему.
– Какую, – спросил Виктор невольно.
– Пикассо и двадцатый век.
– Гм…
– А ты говоришь!
– Но Анечка, это очень опасно. Ты можешь потерять работу.
– У меня нет выхода. Иначе я умру.
– Не умирай. Не оставляй меня одного.
– За тебя я спокойна. Ты достойно справишься с потерей.
– Аня, – на этот раз Виктор обиделся по-настоящему, – порой мне кажется, что ты обо мне думаешь гораздо хуже, чем я того заслуживаю.
Лицо Анны порозовело.
– Я сказала глупость. Извини.
– Ты уверена, что тебе нужно ввязываться в эту историю? Я понимаю, – быстро отреагировал Виктор на ее осуждающий взгляд, – тебе тяжело. Но может имеет смысл потерпеть? Через пару лет тебя возьмут в отдел… Может быть…
– Ты прекрасно знаешь, что в отдел меня не возьмут никогда.
– Мне же обещали. С нового года. И фамилия не помешала.
– Как ты можешь сравниваешь? Ты – мужчина. Ты – в университете. У тебя – два языка и диссертация. И ты пробиваешь стены своим обаянием.
– При всем своем обаянии с тобой я справиться так и не смог.
– Кошечки с красными бантиками гуляют сами по себе. Твое обаяние здесь ни при чем. Мы пришли.
– Нет, Анечка, – Виктор долго смотрел на Анну с незнакомым ей внимательным выражением. – Все не так просто. Если бы ты была обыкновенная … Впрочем неважно. Мы пришли?
– Мой дом. «Как он боится… Почему он так боится раскрыться?»
– Действительно, твой дом, – сказал Виктор, словно впервые разглядывая характерный петербургский фасад. – Как я люблю этот настоящий петербургский модерн.

«Когда бы…
Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии! Но нет: тогда б не мог
И мир существовать: никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни!
Все предались бы вольному искусству,
Нас мало избранных, счасливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов…»

– Куда ты опять улетела, – услышала Анна откуда-то издали веселый голос. – Аня, о чем ты опять думаешь?
– Я устала. Мы расстаемся друзьями?
– О чем ты спрашиваешь? – он коснулся ладонью ее волос. – Беги домой. И постарайся поскорее уснуть. И… желаю тебе успеха в твоем опасном предприятии.
– Витя, этот разговор должен остаться между нами.
– Аня! В конце концов, ты можешь считать меня кем угодно. Но имей в виду раз и навсегда. Я порядочный человек. Неужели ты думаешь я буду шутить, когда моей Анечке угрожает опасность для жизни.

х х х

– Следующая остановка… – услышала Анна сонный голос кондуктора, объявившего название ее улицы. Она быстро направилась к передней двери пустого автобусного салона. Автобус подъехал к тротуару. Она сошла с автобусных ступенек на пустую улицу, и пройдя несколько шагов вперед оказалась перед фасадом старого петербургского здания, которое только что разглядывала с Виктором в своем воображении.  «Может я зря не верю в его искренность? Может я, наконец, должна принять от жизни то, что предлагается? Без новых бесплодных и бесконечных усилий? И быть этим счастлива? Забыть всю боль? Пренебрежение Валерия. Предательство Викентия. Пустые надежды. Пустые хлопоты. ПУСТЫЕ ХЛОПОТЫ. Пустые хлопоты с Виктором. Как он тогда стоял в проеме арки…»

х х х

Молча поцеловав Виктора в щеку, Анна медленно двинулась вглубь арки, соединявшей уличный и внутренний корпус ее дома. Пройдя несколько шагов, она оглянулась. Фигура наблюдавшего за ней Виктора рельефно рисовалась в центре арочного свода. Она приложила к губам ладонь, потом помахала ему несколько раз. Он улыбнулся, не сразу, словно в замедленной киносьемке, повторил ее жест, и неторопливо пошел прочь.

х х х

«Нет, больше не хочу. Не хочу обмана, не хочу ущербных отношений. Лучше буду одна. Опять одна. Снова одна. Вечно одна. Нет, не одна. С Катей. С Надей. С Надей и Верой. С папой и мамой. С Верой, Надей и, мамой. С Верой, Надей и Любой. С ВЕРОЙ, НАДЕЖДОЙ И ЛЮБОВЬЮ. И с моим сокрвищем – музеем, в котором Надя. И Лева. Лева… Завтра левин доклад! Встать рано. Успеть!»

х х х

Когда мне невмочь пересилить беду
Когда наступает отчаянье
Я в синий троллейбус сажусь на ходу
Последний, случайный

Полночный троллейбус, по улице мчи,
верши по бульварам круженье,
чтоб всех подобрать, потерпевших в ночи
крушенье,  крушенье.

Полночный троллейбус, мне дверь отвори!
Я знаю, как в зябкую полночь
твои пассажиры— матросы твои—
приходят на помощь.

Я с ними не раз уходил от беды,
я к ним прикасался плечами…
Как много, представьте себе, доброты
в молчаньи, в молчаньи.

Полночный троллейбус плывет по Москве,
Москва, как река, затухает,
и боль, что скворчонком стучала в виске,
стихает, стихает.


 

Advertisements

About Yelena Yasen

Yelena Yasen (Елена Ясногородская): M.A. in Art History and Criticism from The Academy of Fine Arts, St. Petersburg, Russia. Work history includes: The Hermitage Museum, St. Petersburg, Russia; Brooklyn Museum, New York; New School for Social Research, New York. Presently: College Professor, Writer, Art Designer; an author of "Russian Children's Book Illustration or Another Chapter in the History of Russian Avant-Garde" (Institute of Modern Russian Culture, University of Southern California, Archive) and more than 30 published articles in Russian and English.

Discussion

No comments yet.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: