//
you're reading...
The Museum Tour

© Yelena Yasen. The Museum Tour. Chapter Two. The Ebb. 1985

Памяти родителей

© Елена Ясногородская.  Музейная экскурсия. Глава вторая.
В главе использованы стихи Николая Заболотского, Беллы Ахмадулиной, Марины
Цветаевой, Андрея Вознесенского, Александра Пушкина, Федора Тютчева, Николая Добронравого

Отлив плода

Первое и второе отступление вне хронологии. Первое и второе сражение с Минотавром

 

© Сергей Блюмин. Вечность. Масло. 2003 (the image is protected by Digimarc against the copyright infringement)

Солнце уходящей осени прощально сияло в бледной синеве. Стоял сухой ясный день после двух недель изводящих душу сентябрьских дождей.  Анна сидела около пруда, блаженно уставившись в неподвижное желто-красное пространство, лежавшее у её ног. Одушевленное безмолвие парка магнетизировало, погружало в расслабленное забытье, из которого на какие-то мгновения её вдруг выводила восторженная мысль, что впереди еще целых пол дня ничего неделания и созерцания.

С упрямой назойливостью вспоминались и медленно – в который уже раз – проговаривались в уме слова:

Архитектура осени… Архитектура осени…  Архитектура осени…
Расположение в ней…  Расположение в ней…  Расположение в ней…
Воздушного пространства…  Воздушного пространства…
Рощи…  Рощи…  Речки…
Расположение животных… Расположение животных…
И людей…
Когда…   л… е… т… я… т…

– Вы не будете против, если я здесь присяду?
– Пожалуйста, – Анна холодно скользнула взглядом по неожиданно возникшей перед ней стройной женской фигуре.

Женщина села рядом, безмятежно улыбаясь. Выражение больших голубых глаз настойчиво уверяло в неотразимости их владелицы. Настойчивость обескураживала, и некрасивый узкий с горбинкой нос вдруг оказывался оригинальной деталью красавициного лица.

– Какой день, – обратилась она к Анне кротко после вежливой паузы.
– Да.
– Чудесно, правда? Какое солнце! Какие прекрасные отражения! Боже мой, какая красота!
– Да.
– В такие дни мне кажется преступлением, что я не пишу стихи.
– Не смею судить, я не поэт.
– Ну что вы, – сказала красавица укоризненно, – разве для этого нужно быть поэтом? Природа так изумительна, так будит вдохновение. Вы помните – “Люблю я пышное природы увядание, в багрец и золото одетые леса”? – продекламировала она артистически и вдруг добавила с неуместным воодушевлением. – Вы знаете, я вас где-то видела! Где же?  – Она сдвинула брови в мучительном усилии.
– Это существенно?
– Ну что вы! Конечно интересно. В совершенно пустом парке – и вдруг знакомое лицо.
“Знакомое лицо… Воздушное лицо… Боже мой, Боже мой, ну зачем это? Лист вот падает… Падает, падает, кружится, умирает… Вода должна быть очень холодная сейчас, вон она в тени свинцом отливает. А лицо её как исказилось, вся красота куда-то исчезла. Ей только безмятежность можно носить. Всякое прочее выражение ей противопоказано Надо же, только одно выражение? Как она бедная…”
– Вспомнила! Я всё вспомнила. Я видела вас в музее в прошлое воскресенье, на третьем этаже! Мне ещё бросилось в глаза ваше платье, васильковое такое. Оригинальное платье. Это шитое или готовое?
– Перешитое.
– Извините, я не хотела вас задеть.
– Вы не задели.
– Дело, в конце концов, не в платье, – собеседница Анны упорно не реагировала на её холодный тон. – Меня тогда очень удивило, что вы что-то записывали около этой странной картины… Как же она называется… Ах, да  “Танец”, кажется…
“Расположение в ней зачем… Зачем воздушное пространство?”
– Вы не представляете себе мое состояние, – кротко хлопотала красавица. – Я подошла к этому “шедевру” и ломаю голову – что там к чему? Вдруг подходите вы, в руках – блокнот, и прямо как художник – взгляд на натуру – и мазок, ещё взгляд – ещё мазок, значит что-то вы там видите, а я…
– Спасибо, это комплитмент.
– О, пожалуйста… А я – ну решительно ничего! Я уже решилась к вам подойти, но в это время около вас появилась такая красивая полная блондинка, и вы вместе быстро ушли. А я осталась… Вы знаете, я понимаю импрессионисты! Ван-Гог, например, это я понимаю.
“Ван-Гог, опять я это слышу. Почему они так любят записывать Ван-Гога в импрессионисты?”
– Какая удача, – вновь услышала Анна кроткий голос, который с кокетливой настойчивостью лепетал, – наша неожиданная встреча. Мне вас послал Бог. Пожалуйста! Расскажите мне, что вы видите в этой картине? – и с той же кокетливостью красавица добавила. – Там же ничего нет, кроме компании голых уродцев, которые кружатся в дикарской пляске, будто сомнамбулы какие-то. Пожалуйста, я внимательно слушаю.
– Я сегодня не готовилась работать, у меня выходной, – сказала Анна жестко. – Моё горло отдыхает.
– Боже мой, простите, – ответила та обиженно. Повисла напряженная пауза.
“Как трудно не поддаться этому напору. Как она сокрушительна. Почему я не ухожу? Эта вечная щепетильность. Ей ничто не мешает мучить меня, сломать мой день, всех топтать…”
– А вы в музее работаете? – Кротко спросила женщина после паузы.
– Да.
– А кем, если не секрет?
– Вожу экскурсии.
– Как интересно. По всему музею, или по отдельным темам?
– По музею, и по темам.
– И по импрессионистам водите?
“Сейчас она попросится ко мне на экскурсию, на которую никогда не придет”.
Анна неожиданно ощутила настойчивое прикосновение теплых гладких пальцев.
– Вы знаете, у меня к вам вопрос… Вы, наверное, видели то, что обычной публике не показывыют…
– Не видела. Я работаю на экспозиции и с экспозицией. Это и есть моя работа.
– А… А я думала…
Анна взглянула на часы.
– Извините меня, пожалуйста, но мне пора, – услышала, наконец, она свой собcтвенный напряженный голос.
– Как? Вы уже уходите? Как жаль. У нас завязывался такой интересный разговор.
– Всего доброго, – Анна стремительно двинулась прочь.

“О Боже, как страшно и мучительно…

– Простите, пожалуйста, – вдруг снова услышала Анна около себя ненавистное воркование.
Её случайная собеседница легко шагала рядом, все так же безмятежно улыбаясь. – А можно мне прийти к вам на экскурсию? С друзьями. У нас как раз сегодня встреча на даче у моего…
– Я не думаю, – Анна ощутила знакомую тяжелую волну, ударившую в виски, – что могла бы вас чем-то поразить. Мы все даем посетителям одинаковую информацию о  коллекциях, – она тяжело перевела дыхание. – Если вы придете в воскресенье к двенадцати часам, у вас будет богатый выбор – человек двадцать будут ждать свои группы.  Вам обязательно приглянется чьё-нибудь платье. Наши сотрудники одеваются с большим вкусом. Извините, я тороплюсь.

Анна неосознанно быстро шла по направлениию к станции, судорожно стараясь стереть из памяти мучительное общение. Она не хотела позволить разлиться воспоминанию, которое возникло назойливым фоном к улыбающемуся узконосому лицу. Лицо болезненно раздражало реальностью очертаний. Однако воспоминание не уходило. Оно разбухало бесформенным уродливым комом.
“О Боже, как страшно и мучительно…

х х х

“Боже, как страшно и мучительно жить. Омерзительное ощущение надоедливой мошки, чего-то копошащейся, кого-то щекочущей, раздражающей своим жалким писком, монотонной занудливостью. Я всё чего-то ворчу, причитаю, доказываю высокий смысл искусства случайным встречным, претенциозным красавицам. Зачем я это делаю? Ведь я знаю, единственным результатом будет моя неудовлетворённость от невозможности что-либо доказать, и новая злость. Злость меня томит и сжигает. Внутри у меня пусто и тесно. Мне постоянно хочется плакать. Я срываюсь на работе, сдает нервная система, переутомленная тысячелетним напряжением. Боже мой, когда всё это кончится? Была стабилизация, так неохотно пришедшая после полугода мук и рецедивов. А потом явление передо мною Валерия с волосами до плеч, с волшебным прозрачным взглядом… Леший… Минотавр… И мое полное бессилье. Что я могла сделать на группе? А он исчез, не дождался, не позвонил, исчез совсем. Как бессмыссленно, как глупо. Какая кошмарная насмешка над всей моей жизнью это его появление и исчезновение без следа. Зачем? Боже мой! Несколько встреч после пятилетнего небытия, и опять – небытие. И страдание – от измены, от пустоты, от изолированности, от тысячи нет. Господи, что же это?”

Она автоматически шла вперёд, сжав руки в бесполезном усилии.
Вдруг кто-то её легко толкнул. Анна остановилась.
Перед её глазами расстилался прекрасный павловский пейзаж.
Отороченная еловым мехом, желтая осенняя аллея уходила к горизонту.
Бледный свет стремился к ней с высоты.
Стояла тишина.
Анна увидела бледный свет.

Она скоро почувствовала как осколки её бреда заиграли на нем слабым сиянием. Раздражение, обида, физическая дрожь тела – весь комплекс черных эмоций стал сокращаться, стушевываться и угасать. Другое шло на смену. Анна еще не знала, в какую форму оно отольётся на этот раз. Но вот уже было предощущение каких-то слов.

– Это стихи, – сказала она сама себе, вместе с тем отвечая кому-то.
Слова утешения, отлитые в короткие, но плавные строки, пришли через несколько мгновений…

Не действуя и не дыша
Все чаще обмирает улей.
Все глубже осень, и душа
Все опытнее и округлее.
Она вовлечена в отлив
Плода, из пустяка пустого
Отлитого…
“Господи, как я могла?!”
Как кропотлив труд осенью,
Как тяжко слово…

Улыбающееся узконосое лицо представилось ей. Оно больше не вызывало в её душе ни обиды, ни гнева. Напротив, свечение ярких голубых глаз преобразовывало черты, обращалось откровением.

“Разве это не чудо? Выражение глаз говорит тебе о том, о чем человек молчит. Не просто молчит, но сам не знает. Она не знает, что это свечение – лучшее в ней, божественный осколок. Она не понимает, что пользуется подарком не по назначению. Я-то расхорохорилась. Она так много говорит, потому что не понимает…

Похожая на мудрость лень
Уста молчанием осеняет.

“Как я могла? Тысячелетней давности болезнь… Как глубоко сидит… Какая бездонная пропасть…
Показался светлый двухэтажный павильон пригородной станции со знакомым фонариком на куполе.

“В конце концов, жажада престижного знакомства – не самый ядовитый симптом эпидемии. Потребность незрелой души в суете – что это по-сравнению с цинизмом и жаждой власти – с чудовищным тупым Минотавром? А ведь она похожа и на женщину-матадора и на девочку со свечой… О дьявол, чудовище безобразное! Снова ты пытаешься меня терзать.  Но я тебе теперь так легко не поддамся.  Не удастся тебе разрушить мою небесную плотину, мой воздушный дворец”.

Анна вошла в здание станции.
До ближайшего поезда оставалось несколько минут.
Она вышла на платформу и стала рассматривать афишный стенд, стараясь помочь с трудом приходящему в себя сознанию освободиться от слабеющих отголосков недавнего приступа.  Подплыли желтые глаза направляющейся в город электрички. Анна вошла в полупустой вагон. Колеса подключились к музыке слов убыстренным аккордом.

х х х

Не действуя и не дыша
Все чаще обмирает улей.
Все глубже осень, и душа
Все опытнее и округлее.
Она вовлечена в отлив
Плода, из пустяка пустого
Отлитого.
Как кропотлив труд осенью.
Как тяжко слово.
Значительнее, что ни день,
Природа ум обременяет,
Похожая на мудрость лень
Уста молчанием осеняет.
Даже дитя, велосипед
Влекущее, вертя педалью,
Вдруг поглядит на белый свет
С какой-то ясною печалью.

х х х

Первое сражение с Минотавром. Первое отступление вне хронологии.

«Как страшно и мучительно жить».  Трагический рефрен ее юности.  Бесконечные полубредовые вариации греховной ереси. «Омерзительное ощущение надоедливой мошки, чего-то копошащейся, кого-то щекочущей, раздражающей своим писком, монотонной занудливостью – ощущение от самой себя. Была стабилизация, так трудно пришедшая после полугода мук и рецедивов. И вдруг в музее явление предо мною…  лешего с прозрачным взглядом, а потом… леший исчез, а осталась пудовая тяжесть на душе, жалкая вибрация внутренностей. А потом этот страшный фильм. «Мольба» и могильные мотивы.

Боже мой! Срывы на работе. Потеря контроля над собой. Предельное напряжение нервов. Постояно. Неослабевающее. Боже правый, когда все это кончится? Боже, как страшно и мучительно жить. Я превращаюсь в натуральную старую деву, все чего-то ворчащую, причитающую, обозленную на мир. У меня постоянно случаются приступы злости, которые я не успеваю контролировать. Сдает нервная система, переутомленная десятилетним напряжением. Мне постоянно хочется плакать. Злость внутри меня томит и сжигает. Как это страшно. Я поставила на себе крест. Ни одной любви за двадцать пять лет. Какая кошмарная насмешка над всей моей нелепой жизнью – появление и исчезновение Валерия в музее. Валерий, Валерий…»   Сколько раз в течение многих месяцев неслись назад, в бездонную пропасть памяти цветаевские слова, ибо только их несравнимая мощь могла адеквато выразить безумное чувство безвозвратной утраты…

х х х

У меня в Москве купола горят
У меня в Москве колокола звонят
И гробницы в ряд у меня стоят
В них царицы спят и цари
И не знаешь ты, что зарей в Кремле
Легче дышится, чем на всей земле
И не знаешь ты, что зарей в Кремле
Я молюсь тебе до зари.
И проходишь ты над своей Невой
О ту пору как над Москвой рекой
Я стою с опущенной головой
И слипаются фонари
Всей бессоницей я тебя люблю
Всей бессоницей я тебе внемлю
О ту пору, как над Москвой рекой
Просыпаются фонари.
Но моя река да с твоей рекой,
Но моя рука да с твоей рукой
Не сойдутся, радость моя,
Доколь не догонит заря зари.

х х х

«Валерий, Валерий… Моя первая и последняя надежда. Я давала себе срок. Стоит ли еще ждать? Стоит ли страдать так невыносимо, неимеримо, а главное, – это становится невозможно скрыть. Я теперь боюсь мужчин. У меня все болит. В груди все скручено, постоянная спазма. Я могу благодарить судьбу только за одно – она мне никогда не изменяет. Как все это кончить? Бритвой или веревкой? Пока думаю об этом – не страшно, даже радостно. И мне стыдно, так как желание покончить с жизнью – уже принцип, а принципы надо реализовывать».

Сколько раз в ту печальную пору уходящей юности было спрошено у кого-то, у кого – она и сама не знала – спрошено сдавленным, захлебывающемся от рыданий голосом – ЗА ЧТО? Никто и никогда не сумел бы доказать ей тогда, на критическом возрастном рубеже, что ее вопрос, при всей своей кажущейся обоснованности, был несостоятелен и фальшив. По самой своей сути вопрос был ложен.

x x x

Когда впервые, в самый первый раз в ее жизни пришло к ней прозрение? Не прозрение даже, но когда впервые ударил ее сознание первый импульс, торжественно озаривший первую попытку, первое отчаянное усилие духа сделать шаг назад, начать героический путь из седьмого круга ада наверх, к свету? Конечно, в тот страшный год, когда рухнули, не успев состояться, ее надежды на счастливую жизнь с Валерием, и когда, в тот же самый год, сломались последние, рудиментарные связи с детством – в тот год скорпостижно умерла Лидия Борисовна…

… Заставленная книгами, небольшая чистая комната… Старомодная лампа в зеленом стеклянном абажуре… Тихий голос Лидии Борисовны, впервые вынутые из потайного ящика огромного красного дерева стола пожелтевшие листки… Странное слово «Тристия»… «Неужели никогда больше не будет старого дивана и тихого голоса Лидии Борисовны? Ничего никогда больше не будет? Ничего никогда больше не будет с Валерием! Все рухнуло! Все сломано! Все кончено! Как жить? Зачем жить, если никого нет, никому не нужна, все ненавидят, и всех ненавижу!» – в ужасе думала Анна, ощущая себя беспредельно, невыразимо несчастной, в растерянности предстоящей перед леденящим своим равнодушием, зловещим черным миром. И лишь одно единственное желание поглощало тогда все ее существо, ее душу и тело, разрывающееся в боли и тоске – не жить!

Да, это был страшный год, когда в ее жизни впервые разыгралась вполне взрослая трагедия. Впервые ее силы иссякли до последнего мыслимого предела, образовалась пробоина, рана  в душе, глубокая брешь, куда с грохотом и свистом хлынуло все, что накопилось за юность, печальную и одинокую, за начало зрелости, обозначившейся потрясением. К финалу ее первой четверти века она пришла, как ей казалось, с пустыми руками, ничего не накопив, все растеряв.

х х х

Зверю – берлога,
Страннику – дорога,
Мертвому – дроги,
Каждому – свое!

х х х

Finite la comedia! Вот тогда-то, на последнем пределе ее рокового отчаянья, сначала доведя ее до нешуточного края всамделишней пропасти… Он… протянул ей руку. Однако должен был пройти еще не один год, прежде чем Анна смогла осмыслить во временной, все проясняющей дали, почему так а не иначе, ей было суждено пройти через первый круг адских искушений.

Для начала в ее бедной, обезумевшей голове составилась чудом выплывшая из тайных глубин сознания таблица, омытая водопадами слез. Она навсегда запомнила тот осенний вечер в своей одинокой безмолвной комнате. Почему-то тогда она оставила гореть верхнюю люстру, которую, обычно, сразу гасила, как только войдя с улицы в дом, добиралась до письменного стола и зажигала настольную лампу в любимом, молочного стекла абажуре, дававшую неяркий смягченный свет. В тот день ей было особенно невмоготу. В тот день она узнала об очередной свадьбе очередной сверстницы, которая была как раз из самых посредственных созданий, и уж тем более, как думала Анна, не из больших удачниц, а нечто совсем непримечательное. И вдруг оказалось, что ее бывшая непримечптельная сокурсница собирается замуж за красивого, а к тому же талантливого парня, а в придачу, собирается на должность помощника хранителя в античный отдел. «Как?! Почему?! Такую скучную, такую ординарную – и ее берут! Она даже пробить это место не смогла бы… Какая-нибудь тетушка! Какая, впрочем, разница – тетушка или дядюшка… А теперь – муж! Почему?! Почему одним – все, а другим – ничего?! Почему?! За что?!» – и пошла-пошла вертеться в мозгу знакомая нудная шарманка…  И вдруг…  И вдруг, не успев отдать себе отчета в необъснимом порыве, Анна села за стол и начала писать:

+ внешность (?)
+ более или менее естественная манера поведения
+ доброжелательность, если это можно назвать положительной чертой
+ умственные данные
+ абстрактное желание нравиться

– полная замкнутость на себя
– презрение Валерия
– робость
– неумение завязывать контакты – комплекс: не навязываться
– гордыня
– полное отсутствие агрессивности
– пассивность в действиях
– избыточноая серьезность
– внутренняя несвобода
– болезненная мнительность
– отстутсвие кокетливости
– презрение к себе
– убеждение, что никто не сможет меня полюбить
– странная аппатия при необходимости действовать
– совестливость, за которую прячусь, чтобы оправдать собственное бездействие
– убеждение, что все пустое
– выискивание отрицательного в любом потенциальном поклоннике
– неумение и нежелание «приручить», как учил Лис Маленького Принца
– боязнь близости, глупые прогнозы по поводу собственной непривлекательности
– дурацкая привычка всего заранее бояться
– понимание любого шага в жизни, как преодолениея препятствия
– неадекватная растрата жизненных сил
– отстутсвие честолюбия
– убеждение, что во мне нет ничего индивидуально ценного
– искренность до глупости
– максимализм
– вечные сомнения во всем и в себе
– надменность – маска, чтобы запрятать страх
– болтливость – маска, чтобы запрятать неуверенность
– замкнутость и частое молчание на людях – маска, чтобы запрятать презрение
– возраст (теперь)

Анна торопилась и писала не оканчивая слов, лишь на короткие моменты задумываясь, чтобы спросить себя, какие новые пункты можно было добавить к ее странному списку без названия. Ответ не заставлял себя долго ждать. А между тем, подсознание уже начинало осуществлять свою подсказку, с электронной скоростью спешило на помощь. На первом счастливом этапе ее освобождения реакция подсознания была всегда положительна, не отягощала дела, итак запутанного дуализмами… щадила… На первом счастливом этапе…

Возник образ Веры… Вера, Вера? Приятие и любовь. Анне вдруг вспомнилось, как Вера заметила однажды, рассказывая Анне о своих былых свиданиях и поклонниках, в которых она никогда не знала недостатка: «Какое это приятное чувство – предвкушать свидание. Как я любила это чувство. Как в эти минуты я любила себя».  «Любила себя? Как это можно любить себя?» – с удивлением подумала тогда Анна. Мысль пришла и ушла, казалось бы, и следа не оставив. Однако, оказывается, оставив…

Она судорожно перебрала листки, только что исписанные своим странным сочинением, торопливо пробежала глазами по кривым строчкам, в то время как мозг, по выработанной годами профессиональной привычке фиксировал главное, отбрасывал плевела… хотя главного было слишком много… «Боже мой, здесь все главное! Боже мой, какое огромное количество… сидит во мне… дерьма…» все же глаза остановились на строчек «презрение к себе». «Я себя презираю» – прокричала она мысленно и начала судорожно тереть виски, чувствуя, что к ней шло что-то еще неясное, недоформулированное, но очень важное. Она вдруг встала из-за стола, и подошла к зеркалу. Глядя на свое обезображенное отражение с отекшими красными глазами, она строго спросила вслух:

– За что? «За то, что ты – ничтожество, за то, что ты ни на что не способна, за то, что ты не Пушкин, не Леонардо да Винчи, не…

– Боже мой, какой абсурд, – снова сказала она вслух, пытаясь успеть за лихорадочно бежавшей вперед мыслью, которая накатывала на нее, как волны прибоя, новые и новые вопросы. «Презирать себя за то что ты не гений, а просто человек! Тогда надо презирать дерево за то, что оно дерево, а кошку, за то что она кошка… Презирал ли себя Пушкин?» – вдруг ударил в мозг новый вопрос. – «У него было плохо с алгеброй» – в первый раз решилась Анна мысленно ответить самой себе. – «А у Леонардо было хорошо с алгеброй» – прошепелявил внутри знакомый омерзительный голос. «Значит, надо или быть Леонардо, или не быть вообще?» снова ответила Анна гадкому голосу, чего с ней никогда не случалось прежде.

И немедленно вслед за этим… немедленно вслед за этим… Пришло. Озарило. Словно молния, сверкнуло. Сверкнула мысль: «ДА ВЕДЬ ЭТО ГОРДЫНЯ! ЕЩЕ ХУЖЕ САМОУНИЧИЖЕНИЯ! РАВНЫЙ САМОУНИЧИЖЕНИЮ ГРЕХ!» Не отдавая себе отчета в своих действиях, Анна быстро ходила по комнате, залитой ярким верхним светом. «Надо собраться с мыслями.

Я сейчас что-то поняла… Я сейчас поняла что-то очень важное… Презирать себя за то, что я – не Пушкин… Абсурд!.. Что… еще?.. Валерий!.. Но ведь он… ведь я… ведь он сказал, что я красивая… А если это была ложь?.. Но если это была ложь, презирать надо не себя. А его!.. Но если это была ложь… тогда что?! Что?.. Я так паталогически уродлива?.. Разве я так безобразна?.. Глупа?

За что я себя… ВАЛЕРИЙ… так ненавижу? За то, что тебя… меня… тебя никто не любит» – прорвался сквозь шквал ее мысленных восклицаний мерзкий шепоток. «Но как можно тебя… меня… любить, если я сама себя не люблю? Если я первая считаю, что меня не за что… невозможно любить из-за моей никчемности. Валерий прав. Прав?! Нет, он не прав. Ложь не может быть права. А если, на самом деле, я была ему неприятна… Неприятна? Но почему? Чем? Своей никчемностью. Но почему никчемностью? Почему я считаю себя никчемной? Не потому ли что вот уже много лет со всей возможной отдачей пытаюсь постичь тайный смысл… В этот момент пришла пауза.

Вдруг Анна, словно по чьему-то приказу, прекратила свое полубезумное кружение по комнате, внимательно огляделась вокруг, затем снова подошла к зеркалу. Некоторое время она внимательно разглядывала свое лицо, впервые стараясь объективно оценить степень его привлекательности. «Мое выражение?» – однако мысль, сбитая с лихорадочного ритма, осеклась и замерла, будучи больше не в силах стремиться вперед.

В голове образовалась неопределенная тягучая пустота. Анна присела на диван и попыталась было приказать своему измученному мозгу продолжить начатую работу с прежней интенсивностью. Попытка не удалась. Вместо ожидаемого напряжения ее тело обволокло незнакомой ей доселе сладкой обволакивающей усталостью.  Она легла навзничь, и закрыла глаза. Казалось, тело ее окаменело. Она пролежала так некоторое время без мыслей, в странном полусне, чувствуя только, как тяжелы стали веки. Ей не хотелось сейчас пошевелить даже пальцем. Блаженное чувство покоя окутало все ее существо, защитив неостывший мозг от новых, впрочем слабых теперь попыток, продолжить так неожиданно начавшийся самоанализ, растопило горячим незнакомым теплом привычное затвердение в груди – такое привычное, что она считала его своим особенным, только у нее имевшимся органом – и вот… когда она вспомнила, что надо встать и погасить свет… что-то… кто-то сказал рядом… или внутри нее… или… «ПУСКАЙ ГОРИТ. СЕГОДНЯ ПРАЗДНИК» и погрузил ее в сон. Как в смерть.

х х х

Третий месяц ее хохот нарочит,
Третий месяц по ночам она кричит,
А над нею, как сияние, голося
Вечерами разражаются глаза.
Пол-лица ошеломленное стекло
Вертикальными озерами зажгло.
… Ты худеешь. Ты не ходишь на завод,
Ты их слушаешь, как лунный садовод,
Жизнь и боль твоя, как влага к облакам,
Поднимается к наполненным зрачкам.
Говоришь, невыносима синева!
И разламывается голова!
Кто-то хищный и торжественно-чужой
Свет зажег и поселился на постой…
Ты грустишь – хохочут очи, как маньяк
Вместо слез – иллюминированный взгляд
«Симулирует» – соседи говорят.
Ходят люди как глухие этажи,
Над одной горят глаза, как витражи.
Сотни женщин их носили до тебя,
Сколько муки накопили для тебя.
Раз в столетие касается людей
Это противостояние очей…
…Возле моря отрешенно и отчаянно
Бродит женщина, беременна очами.
Я под ними не бродил
За них жизнью заплатил.

х х х

Второе сражение с Минотавром.  Второе отступление вне хронологии.

Прошел месяц после великого дня первого откровения. В течение этого волшебного месяца каждый новый день в жизни Анны обращался в небывалое первородное чудо, состоявшее из бесчисленных, как бисер нанизывамый на нескончаемую нить малых чудес. Каждое утро она восторгалась способностью своего тела оживать после сна, его способностью передвигаться в пространстве. Вот когда она всерьез начала воспринимать Кришнамурти. Все было новым. Все переживалось и осмыслялось заново, как в первый раз, как в детстве, как в прозрении.

Она восхищалась тем, что по улице навстречу ей шли люди, каждый из которых был выразителем и выражением идеи: человек = жизнь = радость. Она восхищалась тем, что по улице в разные стороны двигались троллейбусы и автобусы – замечательные создания, большие технические игрушки, которые обеспечивали ее сказочной, удивительной возможностью добираться до музея в какие-то пол-часа. Она наслаждалась пропитанным дождем и не пропитанным дождем сухим и сырым воздухом города, заново видела, казалось бы, так хорошо знакомые ей городские пейзажи, каждый день открывая в них новые неожиданные детали. Она была счастлива возможности общения с родителями, к которым стала ездить значительно чаще. И каждый день к двум листочкам, так неожиданно развернувшим ее жизнь в новом, неведомом направлении, прибавлялись новые густо исписанные листки.

х х х

«Когда я впервые записала на бумагу свою, неведомо откуда взявшуюся таблицу, я не представляла, что это будет началом моего спасения. На самом деле, до спасения далеко, но что-то в моей душе раскрылось. Заскорузлая, грязная ставня, как по чьему-то волшебному велению, вдруг свалилась с тюремного окна. И я увидела свет. Боже, кого благодарить? Тюрьма моя, душа моя разомкнулась. И я поняла! Жизнь – это не потом. Это – сейчас. Это каждое неповторимое мгновение, как у Кришнамурти, как у импрессионистов. В двадцать пять лет, впервые в жизни я учусь думать не о потом. А о сейчас. Учусь владеть своим внутренним настроем.

Удивительное всепоглащающее ощущение свободы – месяц назад подобная мысль показалась бы кощунственной моей больной голове. Месяц назад я была у края пропасти, ибо доза яда, каковым стала моя нелюбовь к себе, к двадцати пяти годам стала смертельной, обратилась богомерзким пикассовским минотавром… Ему оставалось сделать последний шаг, чтобы повергнуть мою бедную измученную душу в безпросветность необратимого безумия.

Какая жестокая ирония! Почему в своей, ничем не обоснованной самонадеянности, я была так уверена, что я – почти девочка со свечой? Мне не доставало только наглости, чтобы полностью отождествить себя с нею. Пусть я не такая смелая, – думала я, – но, по крайней мере, я пытаюсь загораживать ладонями свет свечи, что дает мне право, – думала я, – относиться к себе как к великомученнице, во всяком случае, – думала я, – дает мне право тайно восхищаться собой и своим пониманем жизни, сущность которой я, на самом деле, вообще не понимала.

Откуда шел этот самодовольный бред? Я не только не тянула даже на слабое подобие девочки со свечой, но наоборот! Я душила себя сама, как паталогическое чудовище, как тупой безмозглый Минотавр, год за годом пожиравший лучшее во мне – мой разум! Сколько раз в мрачные минуты меланхолии и тоски я проклинила свой разум, свои духовные потребности, считая, что все это – никому не нужный, лишний, отягощающий  довесок моего «я», превращающий меня в белую ворону среди крепко стоящих на земле здоровых человеческих особей, не забивающих себе голову бесцельными вопросами о смысле жизни.

Как часто после очередной бессильной попытки ответить очередной раз на роковой вопрос – зачем все и зачем я – я доходила до неодолмого желания самоубийства. Мне казалось, что самоубийство – единственнй волевой акт, который мы имеем возможность совершить по собственной воле. И хотя я до сих пор не понимаю, почему самоубийство считается тяжелым грехом у верующих, но я сейчас понимаю другое:  самоубийство – не выход, так как оно ставит точку там, где, на самом деле, есть место для продолжения… для новой попытки, попытки – до тех пор, пока жив и способен действовать разум.

Это он заставил меня обратиться к анализу моего «я». Удивительная таблица стала началом освобождения,  помогла обнаружить истоки мрака, а надо было или обнаружить эти истоки, или умереть. Важнейшие открытия явились результатом чудодейственного анализа. И я чувствую – это только начало.

Ощущение кардинального поворота. Сейчас, в эту минуту, на пороге своей второй четверти века я благославляю свой ум, свой разум. Во мне рождается, уже не в первый раз, название повести мужественного чудесного Зощенко. Я пишу свою «повесть о разуме». О Боже, если бы не он, кем я была бы сейчас? Жалким трясущимся невротиком, с роковой неотвратимостью несущимся в черную воронку последней паталогической стадии своей несчастной жизни. Но он – мой великий помощник, мой верный и неподкупный друг, мое спасение, мой якорь. Он не дает покоя моим бессмыссленным жалким комплексам, помогает избавляться от них, становиться сильнее и, дай Бог, лучше и женственнее. Не дает костенеть.

х х х

Что смолкнул веселия глас?
Раздайтесь вакхальны напевы
Да здравствуют нежные девы
И юные жены, любившие нас!
Полнее стакан наливайте?
На звонкое дно в густое вино
Заветные кольца бросайте!

Подымем стаканы, содвинем их разом!
Да здравствуют музы,  да здравствует разум!
Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце,  да скроется тьма!

х х х

Мои страдания были связаны с непониманем того, что во мне слишком рано начала формироваться личность. Подобно джойсовскому герою в свои восемь-девять лет я огорчалась от  того, что не знала толком, что такое политика, и где кончается вселенная. Я слишком рано познала отраву превосходства духа над плотью, и это дало основание возомнить себя «воспарившей над земным прахом», над низменными плотскими инстинктами, считать, что любовь заключает в себе только духовное начало. Когда я читала «Слова» Сартра, мне было лестно думать, что в своем умственном развитии я шла через те же фазы, что и он. На самом же деле, мое движение было кривобокое движение слепого, и с каждым новым годом я все больше отклонялась от главной дороги.

Детство есть детство. Каким бы насыщенным багажом оно не было заполнено, оно не может не быть наивно. Оно лишь преддверье познания. Преддверье сознания. Я не успела понять, что «низменные инстинкты» – это миллионы лет человеческой истории, а уж болезнь моя развивалась полным ходом по законам, мне неведомым, и, может быть, таким же древним. Воспитание ума, и только ума стало моей целью. Все остальное казалось неважным. Свою тоску я объясняла себе отсутствием в моей жизни неких высших сфер, которые – над «земным прахом», и которые где-то за пределами моей досягаемости, а между тем, это была элементарная тоска по любви. Но для любви я не была готова, ее боялась, и от возможности ее всегда бежала, находя в каждом потенциальном партнере бездну отрицательное, высокомерно воображая при этом, что я – особеннее, чем большинсво обычных людей.

У меня есть основания себя за что-то похвалить. Как мне кажется, как личность, я состоялась. Задания, поставленные себе в юности по воспитанию в себе личности с духовными критериями, я исполнила. Теперь другое. Мне хочется, чтобы чтобы мой пол проявлялся во мне не как недостаток, а естественное достоинство. Не знаю, возможно ли это воспитать в себе, но… я верю в себя… О степени мудрости и приближении к гармонии говорит и моя гиксограмма из китайской «Книги перемен»:

 х х х

«…Будучи предметом, принадлежащим развитой цивилизации, жертвенник символизирует идею духовной помощи и помощи пищей насущной человеку, который к этой помощи стремится…  Пища готовится в священном жертвеннике…  В пламене готовится пища… Пламя и ветер воспламеняют дерево…  Дерево – пища для плпмени… Пламя – дух… Все видимое должно перерасти самое себя с тем, чтобы в итоге, перейти в ранг невидимого и обрести свою истинную связь с космическим порядком… У жертвенника подламываются ножки…»

Я должна быть готова – я не смогу до конца дней оставаться на уровне блаженства, подаренного мне недавним откровением. «У жертвенника подламыватся ножки». Я должна быть готова вернуться в мир и принять его для того, чтобы слиться с ним, чтобы избавиться, наконец, от наивного представления о своей избранности. Быть как все.

  х х х

Мир не был виноват в моих неудачах и печалях, ибо мы имеем то, что можем иметь, можем воспринять у жизни. Все зависит от внутренней готовности. Неудачи были заложены во мне. Много лет я находилась под дамокловым мечом абсурдной идеи, что мне не везет и не может повезти, т.к. некому оценить моих уникальных достоинств. Это вело к накоплению злости. Ее яд отравлял меня, а я ничего не понимала, мучительно вертясь в порочном кругу. Я сердилась на мир, как на чуждую, враждебную силу. В моем подсознании копилась обида и злость на все, что вне меня. Я чувствовала себя отдельно от мира.

Я не любила себя – с каждым годом все больше – за свои неудачи, и не понимала, что себя нельзя не любить, ибо это противоречит сущности жизни. В семнадцать лет я впервые осознала, что если считаешь жизнь бессмыссленной, то надо с ней покончить. Но я сделала из этого странные выводы. Я дала себе неопределенный срок на – все-таки попытку обрести счастье и удачу – не понимая, что это невозможно при моем отношении к жизни. Во мне в течение долгих лет жило противоречие, зрели тысячи комплексов, я болела то одним, то другим, но все-таки хотела любви и радости.

Я не понимала, что без моей собственной жизненной активности, без затраты моей собственной энергии – действие ли это, или просто выражение глаз – у меня никогда ничего не будет. У меня ничего и не было, ни одна потенциальная ситуация не обратилась в реальность, ни один парень из тех, кто – так или иначе – встретился на пути, не был «приручен», хотя мне очень нравилась идея Лиса. Много лет я не ощущала себя взрослой. Много лет во мне скапливались издержки моего инфантильного отношения к любви. Несколько встреч с Валерием, в сущности, не поправили дела. Я годами ощущала себя подростком среди взрослых – от этого ощущения избавиться полностью невероятно трудно.

Однако, прогресс в том, что если раньше я пассивно надеялась, что все когда-нибудь… как-нибудь… потом… устроится, а с другой стороны, задыхалась в безвоздушном черном ящике с ярлыком на крышке «ничего не будет», то сейчас я пробую составить новые формулировки для своего мозга по собственной воле, которые должны мне помочь выбраться из безвоздушного ящика на свежий воздух.

х х х

– Я молодая. Обаятельная в общении. Я прочно стою на ногах в смысле своей профессии. Меркантильная сторона меня не интересует. Я уважаю себя за умение разобраться в себе и заставить меняться. Все вместе взятое придает мне силы, развивает творческую потенцию. Я надеюсь на свои силы и волю. Я могу использовать свои умственные способности себе во благо. Я ощущаю первые результаты своих открытий, что стимулирует и поддерживает  новые попытки. Я – взрослая и готова ответить на любовь, но во мне – осознанные критерии. Я не обращаю внимания на жесткие слова, которые раньше могли повергнуть меня в бездну отчаяния. Я ищу подлинность, а это – достоинство.

х х х

Идея fix – ничего не будет – душила меня. Я свободно дышу. Меня перестала мучить нелепая идея – все будет завтра. Я почувствовала вокруг себя живое дыхание жизни, которая сегодня, сейчас, в этот момент. То, что раньше казалось мне никчемным, вдруг приобрело высокий смысл. Впервые за много лет завтра меня не пугает, а зовет, волнует возможностью неожиданной встречи и любви, не рисуемой в ущербных образах. Какой глубокий смысл в физической стороне любви, когда хочешь все отдать и все взять от того, кого любишь. Другой человек становится частью тебя. Чувствуя в себе эти удивительные перемены, я крепну, я испытываю восторг перед чудом разума, который, наконец, после стольких мук вывел меня на божий свет. Это не надменная самоуверенность, а радость приобщения к чему-то, чему пока я не нахожу названия, но что идет ко мне, и малой частью чего я себя чувствую…

Мой внутренний настрой заставляет окружающих соответственно настраиваться на меня, а это так важно. Ушли давившие меня мысли. Голова освободилась. Я открыла в себе огромное неизведанное поле – как действовать, что предпринимать. Пусть это первые ростки, и я делаю ошибки, но я постоянно наблюдаю за собой – это просто присутствие какое-то во мне Бога. Я делаюсь свободнее, раскованне с каждым днем. То, что раньше казалось мне невозможным, могущим быть неверно истолкованным, теперь предстает совсем в ином свете. Это просто счастье. Только бы не запутаться в новых противоречиях, которые будут неизбежно возникать снова, не забыть о советах Кришнамурти. Очищать свою душу каждый день, каждый день отгонять от себя демонов. Только бы снова не озлобиться, но хранить в себе свет добра.

х х х

В жизни не бывает долгой стабилизации. Как я ни пытаюсь, но вернуть дивного состояния гармонии, подаренного мне свыше пол года назад, не могу. Раньше во мне сидел зажим «все не то». Я его осознала. Он ушел, мне стало легко, а потом опять трудно. Ко мне вернулось прерывистое дыхание, спазмы в груди, а я не могла понять – почему? Теперь я понимаю. Если раньше невнимание к себе я принимала как должное, теперь во мне возникает протест. Но путей привлечь внимание к себе я не знаю. Между тем, новое противоречие стало мучить.

Мне понадобилось пять лет, чтобы убедиться в своей прфессиональной полноценности. Я понимаю, я не должна отчаиваться, я должна только верить. Не надо сковывать себя мыслью, что дело в моей привлекательности. Главное – вытягивать из подсознания все, что мешает. Не забывать Кришнамурти. Когда душа очищена от злости, сомнений и непокоя, и в ней нет напряжения – все покойно в ней.

Тем не менее тяжело. Устаю от своей безумной работы. Воля растрачивается, слабеет, и я чувствую, что сбиваюсь с пути, который определила для себя, как путь к здоровью и гармонии. От отсутствия позитивных ощущений душа моя опустошается, и мне лишь удается удерживать себя от наводнения негативными ощущениями. Неполноценная компенсация. В летнем безвоздушном пространстве музея, когда по моей спине стекает пот, вокруг меня – столпотворения стад людских, животный гогот, а мне надо, не переставая, напрягать свои страдающие связки два часа подряд, и говорить одно и тоже, одно и тоже, одно и тоже… я затрудняюсь ощутить благоприятную обстановку для реализации моих последних устремлений. Только бы не озлобиться! Только бы изгнать из души скверну брани – омерзительного беса.

 х х х

Как все сложно. Со мной происходит что-то странное и даже страшное. Такое ощущение, что в своем стремлении очистить подсознание от залежалых пудов мусора я дошла до какой-то запретной зоны, до костей своего истерзанного тела, и теперь пытаюсь ковыряться в костном веществе. Ломается какая-то конструктивная часть моего фундамента, самая моя структура, и дай Бог, чтобы из этого развороченного месива возникло новое цельное соединение.

Порой мне кажется, что оно начинает проявлять себя в новом звучании моего голоса, в свободной позе… но чаще я ощущаю не новые свои качества, а торчащие обломки своих костей, кровавые капли, сочащиеся из своих бесчисленных ран.  Бывают странные часы, когда я – словно сжатая пружина, мой лоб – в холодном поту, в руках – дрожь, и непонятно – что это. Я слишком много думаю о своей перестройке, слишком велико рвение, с которым я сосредотачиваюсь на самой себе. Это проявляется моя несчастная натура, вечно стремящаяся к запретной сути. Мне никогда не уйти от своих противоречий. Казалось бы, я их осознала и изгнала из одной сферы своей жизни, но они с неумолимым упорством вылезают снова в другой сфере, где я их совершенно не предполагаю, и я оказываюсь перед ними абсолютно беззащитной.

Я пытаюсь понять и познать самое себя, вытащить из своей запутавшейся души заскорузлый хлам, но чувствую, что все равно не могу вырваться за пределы круга – туда, где непостигнутое, непостигаемое. И я верчусь в порочном кругу, теряя силы в бесполезных попытках заглянуть в зазеркалье, понимая при этом, что в зазеркалье заглянуть невозможно. Невозможно. Но зазеркалье магически тянет, и какие-то смутные образы, исковерканные отражения, перепутанные с реальностью, кружаться в моей обезумевшей голове, готовой вот-вот взорваться от физического ощущения до предела нагнетенного насоса.  Это не прежние мои страдания – объяснимые. Это что-то другое, новое, чему я не нахожу ни названия, ни объяснения. Мне страшно, что мое стремление к собственному раскрепощению принимает такие пугающие ирреальные формы.

х х х

Читая «Сезанна» я поняла, что проблема моего развития – это проблема развития творческой личности. Не смею роптать за то, что во мне была от рождения заложена творческая потребность. Как можно на это роптать? Принимаю это с благодарностью.

x x x

Грустно. Трудно в саркофаге. Тысячи чужих флюид. Господи, дай покоя и отдыха. Дай секунду истинной тишины, укажи колодец с чистой водой, ну дай хоть что-нибудь, дай отдохнуть. Сколько познано, как много преодолено, и как трудно жить. Какой груз.

x x x

Мне позвонила Катя и сказала, что я даже не представляю, что для нее значил наш с ней поход по выставке Пикассо. Больше всего ее поразил мой анализ Минотавра.

x x x

Писатели – шаманы. Английский писатель Голдинг написал роман «Шпиль», не будучи знатоком архитектуры, и не зная, что в действительности существовал священник Джослин. Голдинг говорит, что назначение человека – привести этот мир к единству.

x x x

Лекция у нас в отделе: Проблемы религиозного схоластического сознания… Ссылки на Лотмана. Пережитое. Я прочитала у Ковабаты, что для японца является открытием умение европейца видеть в женщине не только любовницу. Как странно. Востоку что-то может дать Запад.

x x x

Как нелепо! То, через что проходят нормальные люди, развиваясь естественно и соответственно возрасту, оборачивается для меня реальной угрозой сумасшествия, паталогически необъяснимым страхом. Господи, как страшно!

x x x

Мне кажется, сегодня по дороге на дачу к родителям я пережила второе великое откровение своей жизни. Я шла по совершенно пустой дороге среди карельского леса. Вечер начинался. Я смотрела на деревья, обрамлявшие пустую дорогу, неподвижные, неповторимые, на слабые розовые полосы вдали. И меня вдруг оставило мучительное невыносимое напряжение последнего периода. Мне стало как-то совсем покойно и необыкновенно хорошо. Потом пришел Тютчев, и я стала вспоминать строку за строкой…

х х х

Природа знать не знает о былом,
Ей чужды наши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаем
Себя самих – лишь грезою природы.

Поочередно всех своих детей
Свершающих свой подвиг бесполезный
Она равно приветствует своей
Всепоглащающей и миротворной бездной.

х х х

Я смотрела, как деревья медленно, будто в сонном минуэте, сменяли друг друга, спокойно уступая друг другу свои роли в их безмолвном театре, и не было в этом театре ни шума, ни суеты, ни борьбы за главную роль, а были только тишина, только красота… а впрочем, главная роль была… всепоглащающая миротворная бездна…

Я шла, и мне хотелось, чтобы эта дорога никогда не кончалась, и чтобы она всегда была такой же пустой и такой же чистой – без единого человеческого существа на всем ее бесконечном протяжении. Я и себя почти перестала ощущать человеческим существом, а стала почти деревом, во всяком случае, мне хотелось протянуть деревьям руки, и НАВСЕГДА включиться в их вечный гордый хоровод.

И вдруг мне вспомнилось, что когда-то я прочитала у Залманова, что истинный ученый только тот, кто поклоняется с благоговением извечному чуду жизни, и что смерть – не такая уж дорогая плата за то, чтобы однажды явиться в этот мир, увидеть, пережить, и восхититься чудом творения.

И я подумала. Боже мой, как это верно! Земной непостигаемый мир… Эти неведомо откуда взявшиеся, откристаллизовавшиеся из космической бездны зеленые кружева с бродящими под ними лесными существами, львами, орлами, и куропатками, не просто живыми, но исторгающими из себя звуки, и, наконец, одно, совсем особое существо, способное к осмысленной членораздельной речи! Это же чудо… это же и есть чудо творения. ЧуДо ТвОрЕнИя. ЧУДО ТВОРЕНИЯ. И ЭТО ЕСТЬ БОГ!

x x x

Заповедный напев, заповедная даль,
Свет хрустальной зари, свет над миром встающий,
Мне понятна твоя вековая печаль,
Беловежская пуща, беловежская пуща.

Здесь забыты давно наш родительский кров,
И услышав порой голос предков зовущий,
Серой птицей лесной из далеких веков
Я к тебе прилетаю, беловежская пуща.

Неприметной тропой пробираюсь к ручью,
Где трава высока, там, где заросли гуще,
Как олени с колен пью святую твою
Родниковую правду, беловежская пуща.

У высоких берез свое сердце согрев,
Унесу я с собой в утешение живущим,
Твой заветный напев, чудотвонрный напев
Беловежская пуща, беловежская пуща.

 


 

 

Advertisements

About Yelena Yasen

Yelena Yasen (Елена Ясногородская): M.A. in Art History and Criticism from The Academy of Fine Arts, St. Petersburg, Russia. Work history includes: The Hermitage Museum, St. Petersburg, Russia; Brooklyn Museum, New York; New School for Social Research, New York. Presently: College Professor, Writer, Art Designer; an author of "Russian Children's Book Illustration or Another Chapter in the History of Russian Avant-Garde" (Institute of Modern Russian Culture, University of Southern California, Archive) and more than 30 published articles in Russian and English.

Discussion

No comments yet.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: