//
you're reading...
The Museum Tour

© Yelena Yasen. The Museum Tour. Chapter One. Crucifixion. 1985

Елена Ясногородская
Музейная экскурсия

 

 

Предисловие

Ракурс, в котором трактуется каждая из глав в этой книге, –  исключительно художественный. Однако, это не повествование о конкретном музее. У данной книги совсем другая цель, о которой читатель пусть судит сам. Хочу лишь заметить, что в связи с тем, как понимала эту цель сама для себя, позволила себе вольный выбор музейных экспонатов, не обязательно принадлежащих одной и той же музейной коллекции. Также позволила себе вольную трактовку художественных тем и смещения во времени некоторых событий, с которыми связаны соответствущие стихотворения.  С уважением к потенциальному читателю, в надежде найти в нем согласие и понимание. 1985.

Эпиграфы

Да знаете ли вы, знаете ли вы, что без англичанина ещё можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут!
Ф. М.  Достоевский. Бесы

Человек – нареченный строитель и собиратель всех сокровищ вселенной. Истинно, название «человек» означает утверждение творчества.  Все проявления человеческого духа отражаются на космическом магнетизме. Все проявления вселенной зависят друг от друга. Все светила зависят от притяжения взаимного свойства. Все держится на магните космоса.
Лев Василевский. Беспредельность

Ты поверил потому, что увидел меня. Блаженны не видевшие и уверовашие.
Евангелие от Иоана

Памяти родителей

© Елена Ясногородская. Музейная экскурсия. Глава первая
В главе использовны стихи Иосифа Бродского и Александра Пушкина

Распятие 

 

© Сергей Блюмин. Pieta. Акварель. 1978 (the image is protected by Digimarc against the copyright infringement)

Дворец стоял, гордо устремив в небо свой скульптурный декор. Огромные стеклянные проемы, влажные от недавнего дождя, смягчали белое сияние стройных колонн. Набережная торжественно молчала, как она могла молчать только осенью, когда лишь опадающие с деревьев листья своим потусторонним шепотом нарушали тишину.
Наступил сентябрь.
Музей освободился, наконец, от клокочущих толп, равнодушно надрывавших величие прекрасных интерьеров. Пустые парадные залы могли теперь, не отрываясь, смотреть сквозь промытые дождем окна на стальную водяную массу, мерно катящуюся к заливу, и их освобожденное пространство дышало покоем.
Пришел отдых.
Анна всегда томительно ждала этих неповторимых, таких недолгих сентябрьских дней. Они были наградой за страдания. Ясный среди молчания, живой голос музея возрождался вновь. Он благотворно действовал на измученные за лето нервы. Даже самая неказистая группа, случайно попавшая сюда в эти мертвые дни межсезонья, откликалась на зов, который не была способна различить в клекоте подобных ей. Зато сейчас она послушно подчинялась неотразимому воздействию этого голоса, властному молчанию архитектуры.  Она тихо переходила вслед за Анной из зала в зал, и своей отзывчивой покорностью вызывала в ее душе чувство, похожее на любовь – сейчас Анна не знала ненависти.  На традиционном пути от икон к итальянцам растекался разговор, имевший, в сущности, мало смысла. Но это была ее работа.

– Вы помните, мы говорили? В период Средневековья часто обращались к теме распятия, кульминационному моменту жизни Христа. Позже, в эпоху Возрождения, особенно любимым стал образ Мадонны, Богоматери с младенцем на руках. Мадонна привлекала, так как через ее лик, ее взаимооношения с младенцем было легко выразить жизнеутверждающие идеи и чувства, отвечающие духу Возрождения, духу «Декамерона». Мысль о жертве перестала быть центральной в сознании человека. Поэтому она ушла и из живописи.  Вошли к испанцам.

– Однако, вовсе «Распятие» не забылось. В семнадцатом веке неизмеримой человеческой болью зазвучала эта тема у испанцев, прошедших через откровения Возрождения, далеко ушедших от абстрактной отстраненности иконы.  Ведь правда, нельзя не почувствовать, стоя сейчас перед этим крестом, как совсем недавно страдал от невыносимой муки этот человек, не защищенный ничем от изнурительной пытки – даже эфемерными покровами одежд. Теперь мука позади, но волею великого художника тело осталось на кресте на века – для тех, кто до нас и для нас. Прекрасное обнаженное тело не искажено страданием. Благородство художественного решения избегает показной демонстрации физических ран. Однако на фоне кромешного чернильного провала бледная кожа сверкает страшной необратимой – мертвой белизной. Голова поникла даже не от боли, а от безмерной усталости переносить эту невыносимую адскую боль. И полная беззащитность! Даже если бы он захотел – разве мог он оказать сопротивление насилью? Распятое тело образовало крест. Оно раскрылось навстречу пытке и приняло ее.  Он принял ее без ропота, без удивления и гнева, ибо знал, что он сам, не кто-то вместо был должен ее принять, чтобы искупить…

x x x

Экскурсия закончилась поздно. Почти везде уже закрылись огромные инкрустированные двери, лишив залы привычных перспектив. Играя с бронзой рам, малиновым плюшем банкеток, мрамором статуй, свет, наконец, выступил равным собеседником того незримого, что одушевляло странное здание и каждый раз заставляло заново замирать сердце.  Анна медленно шла к саркофагу, чувствуя, как боль в горле стихает, и проходит дрожь, мелко сотрясавшая минуту назад обессиленное тело. Сознание проникалось поющей тишиной. Краткий миг счастья.

Служебную комнату называли саркофагом. По странной иронии казенное однообразие канцелярских столов разбивалось в ней гранитным египетским саркофагом, оставшимся здесь от прежней экспозиции. Сейчас в саркофаге было пусто и тускло. Все давно ушли. Среди холодной полутьмы надины глаза мягко зеленели. Она ждала, чтобы зайти в любимую ими нешумную кофейню и съесть по шоколадной картошке – справить их традиционный придворный бал.  И вот они бредут вдоль канала и глядят на воду, живое зеркало, отражающее в себе арку извечно обретающей себя, рождающейся на глазах формой.

– Я вот думаю, – Анна помолчала, – как точно импрессионисты поймали динамику воды. Кажется, эти дуралеи школьники не должны дышать, когда мы говорим об этом. Вчера у меня была группа… я думала, я их убъю. Учитель сказал, что у них интерес к 19-му веку. Пока мы шли к Моне, он первый начинал гоготать, как только видел очредную натурщицу Cалона. Его бы я убила первого.
– Не убивай. Ему никто не объяснил, что такое – «обнаженная натура».
Они вошли в кафе и встали в конец небольшой очереди.
– Зато нам объяснили. Теперь расплачиваемся.
– Зато мы имеем счастье каждый день ходить по залам царского дворца. Ясно?
– Ясно, – пробурчала Анна после недолгой паузы.
– Ты купила подарок Кате?
– Да. Я боюсь туда идти… Завтра вечером.
– Почему?
– Я не буду знать, о чем говорить.
– Это ужасно. Нам неинтересно ни с кем кроме нас.
– Что делать, если все прочие считают тебя или снобом, или претенциозным идиотом…  Слушай, – воскликнула вдруг Анна с энтузиазмом, – давай жить прямо в музее. Можно спрятаться в саркофаге, пока они проверяют, а потом пойти спать в Большие просветы. Там широкие диваны. Мы рядом поместимся. На ужин купим по шоколадной картошке.
– Боюсь, пока ты будешь крышкой ворочать, или тебя прихлопнет, или охранники прибегут. Здесь нужна помощь мужчин.
– С мужчинами – дефицит. Саркофаг отпадает.
Купив кофе и пирожные, они сели к столику у окна.
– Виктор не звонил?
– Нет.
– Хм, все-таки странно.
– Мне теперь ничего не странно, – вдруг заявила Анна с безмятежной улыбкой. – И не обидно.
– С каких пор, – удивленно спросила Надя, – сей философский настрой?
– С тех пор, как пообщалась с великим человеком. Теперь я знаю. Надо ко всему относиться с иронией.
– Кто этот воистину великий человек, если сумел совратить тебя ироническим взглядом на жизнь?
– Поэт. Хочешь угадать.
– Нет, – отрезала Надя категорически, но тут же невольно рассмеялась на просительное выражение лица подруги. – Бог с тобой, читай. Все равно иначе не скажешь.
– Правильно, – синие глаза Анны осветились торжественной улыбкой. – Слушай!

Пришел сон из семи сел.
Пришла лень из семи деревень.
Собиралась лечь. Да простыла печь.
Окна смотрят на север.
Сторожит у ручья скирда ничья.
И большак развезло, хоть бери весло,
Уронил подсолнух башку на стебель.
То ли дождь идет, то ли дева ждет,
Запрягай коней. Да поедем к ней,
Невеликий труд бросить камень в пруд.
Отчего молчишь, да как сыч глядишь?
Иль зубчат забор, как сосновый бор,
За которым стоит терем?
Запрягай коня. Да вези меня.
Там не терем стоит, а сосновый скит.
И цвецет вокруг монастырский луг,
Ни амбаров, ни изб, ни гумен.
Не раздумал пока, запрягай гнедка.
Всем хорош монастырь, да с лица – пустырь.
И отец игумен, как есть, безумен.

– Ну как?
– Потрясающе, – Надя подумала с минуту, – хотя ирония здесь крепко приправлена горечью.
– Правильно. Зато все сказано. И про Виктора, согласна?
– Пожалуй.
Они помолчали, каждая – по-своему обдумывая только что прочитанные Анной строки.
– Теперь говори.
– Не поверишь! Бродский.
– Бродский?! – несколько секунд Надя была не в силах выговорить ни слова. – Когда ты успела?
– Помнишь Олечку, дочку Лидии Борисовны?
Надя кивнула.
– Она позвонила вчера вечером и пригласила на тайную сходку, – Анна многозначительно указала пальцем куда-то вверх, – не сказав, кто там будет. Ясно?
– Ясно, – медленно проговорила Надя, разглядывая Анну, будто впервые. – Ну и как… сходка?
– Было человек семь. Он читал немного, – Анна покрутила в воздухе ложечкой. – Он похож на древнеримский портрет. Особенно в профиль.
– И это все?
– Мне кажется, когда-нибудь его оценят высоко, как и Солженицина, – она усмехнулась. – Мне удалось с ним поговорить. Он даже предложил, чтобы я, как он сказал, появлялась.
– О Боже! – Надя задохнулась от волнения.
– Не волнуйся, ни дружба, ни тем более роман с ним мне не грозят.
– Потому что опасно?
– Потому что у него жена, сын… и вообще, нечего со свинным рылом лезть в калашный ряд.
– Аня!
– Что?
-Само-
– уничижение паче гордости. Я знаю, – она снова провела по воздуху ложечкой. – Ты не представляешь, как скованно я рядом с ним себя чувствовала. Когда-то у Лидии Борисовны было… Мы с Олечкой были не главные – поэзия была. А вчера было, как на наших семинарах в лектории, на которых штатные дамы задают тон. Но с нашими дамами понятно – снобизм. А вчера было другое, но что – я не поняла. Пока…
– Может, он – непризнанный гений? – засмеялась Надя.
– Может, – ответила Анна серьезно, – тем более, мне нечего рядом с ним делать, тем более, сама говоришь – опасно, – Анна взглянула на часы. – Заканчивай свой кофе и пойдем. Хочу успеть позаниматься третьим этажом.
– Третьим этажом, двадцать третьим этажом, – проворчала Надя, – все еще переживая только что произошедший разгвор. – Так и вытянешь ноги на своем третьем этаже, небось у матиссовской «Кофейни».
– Ты права. Хочу умереть, сохранив идею о гармонии, царящей над безумством, вопреки всему.
– Ты только что рассуждала о новом ироническом взгляде на жизнь. У тебя плохо склеивается.
– Опять права. Надо как-то втиснуть иронию в гармонию, или гармонию в иронию. Как ты думаешь?
– Я думаю, – начала было Надя, как вдруг они обе оглянулись на детский голос, обращавшийся к Анне:
– Тетя, а вы – иностранка?
Перед Анной стоял мальчик лет пяти, глядя на нее во все глаза.
– Скажи «да», – будет правда, – рассмеялась Надя.
– Нет, – ответила между тем Анна мальчику. – А почему ты так решил?
Мальчик растерянно молчал, продолжая смотреть на Анну, потом вдруг сорвался с места, и бросился к стоявшей в отдалении матери.
– К сожалению, по-настоящему оценить нас могут только несовершеннолетние мужчины, – Надя улыбнулась вслед мальчику.
– Полагаю, дело в их непорочности.
– Дело в шапочке, которую ты сшила. Тебе пора открывать собственное ателье.
– Все смеешься. А я стала нервничать последнее время. Надвигается старость. Кругом полная пустота. И мы – не женщины, а бесполые двуногие.
– О чем ты говоришь? Ты посмотри на себя в зеркало. Ты же тициановский персонаж, и вообще Екатерина 2-я, когда с прической. Помнишь, даже Лева был восхищен?
– Да, как он стал тогда обсуждать со мной новую тему. Я не верила своим ушам, но улыбалась.
– Правильно. Всегда улыбайся. И верь. Вопреки всему. Пошли.

Начинались сумерки, когда они вышли на улицу. Мелкий дождь украсил асфальт отраженными фонарями. Расходиться не хотелось. Хотелось смотреть на золотые расплывчатые отражения, и продолжать говорить.
– Прощай, иностранная Аня. Помнишь, во вторник – левин доклад?
– Ах, да.  “20-й век и проблема человеческой личности в творчестве Анри Матисса”. Но завтра – выходной. Поехали в Павловск, если, наконец, не будет дождя.
– Не могу. Урок английского.
Холодный порыв ветра неожиданно обжег их лица.
– Ты же говорила, что с девочкой закончила.
– Теперь ее подружка попросилась. Денежки… сама понимаешь.
– О да, – Анна старалась быстрее натянуть перчатки на замерзающие пальцы, – еще как понимаю. Жаль, но что ж… Коли дождя не будет, поеду одна.

x x x

Пора, мой друг, пора,
Покоя сердце просит.
Летят за днями дни,
И каждый час уносит
Частичку бытия,
А мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить,
И глядь, как раз умрем.
На свете счастья нет,
Но есть покой и воля.
Давно завидная
Мечтается мне доля,
Давно усталый раб
Замыслил я побег
В обитель дальнюю
Трудов и чистых нег.


 

Advertisements

About Yelena Yasen

Yelena Yasen (Елена Ясногородская): M.A. in Art History and Criticism from The Academy of Fine Arts, St. Petersburg, Russia. Work history includes: The Hermitage Museum, St. Petersburg, Russia; Brooklyn Museum, New York; New School for Social Research, New York. Presently: College Professor, Writer, Art Designer; an author of "Russian Children's Book Illustration or Another Chapter in the History of Russian Avant-Garde" (Institute of Modern Russian Culture, University of Southern California, Archive) and more than 30 published articles in Russian and English.

Discussion

No comments yet.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: